Субъективная сторона преступления — это внутренняя (психическая) сторона общественно опасного деяния, содержание которой раскрывается через вину (умысел или неосторожность), мотив, цель и эмоциональное состояние лица. Установление субъективной стороны является обязательным условием уголовной ответственности: без вины нет преступления. Однако в отличие от объективных признаков деяния, которые доступны внешнему наблюдению и подтверждаются материальными доказательствами, психическое отношение лица к содеянному не может быть воспринято непосредственно.
Оно познаётся опосредованно — через анализ всей совокупности обстоятельств: способа и орудия преступления, количества и локализации телесных повреждений, поведения лица до и после деяния, его взаимоотношений с потерпевшим. Именно эта гносеологическая особенность предопределяет особую роль судьи в оценке умысла и мотива. Цель настоящей статьи — проанализировать, почему оценка субъективной стороны является прерогативой судьи, каковы пределы судейского усмотрения при её установлении и с какими проблемами сталкивается правоприменительная практика. В доктрине уголовного права длительное время обсуждается вопрос о природе вины.
Сторонники психологической теории рассматривают вину как реальный психический факт, подлежащий установлению наряду с объективными обстоятельствами. Однако Верховный Суд РФ в ряде решений отнёс вопросы субъективной возможности предвидения последствий не к «реальным психологическим фактам», а к юридической оценке деяния. Это означает, что суд не просто констатирует наличие некоего психического состояния, а даёт ему уголовно-правовую квалификацию — определяет форму вины, вид умысла, юридически значимый мотив. Такая квалификация невозможна без оценки доказательств и их толкования в свете норм материального права, что составляет исключительную компетенцию суда.
Более того, мотив и цель, будучи факультативными признаками субъективной стороны, лишь тогда приобретают юридическое значение, когда законодатель включает их в конструкцию конкретного состава преступления (например, корыстная цель при хищении, мотив личной неприязни при убийстве без квалифицирующих признаков). Установление того, какой именно мотив имел место и подпадает ли он под признаки состава, требует не только фактического анализа, но и юридической интерпретации, что выходит за пределы простого «усмотрения факта». Наиболее наглядно прерогатива судьи в оценке субъективной стороны проявляется в суде с участием присяжных заседателей. Согласно ч. 5 ст. 339 УПК РФ перед присяжными не могут ставиться вопросы, требующие собственно юридической оценки. Верховный Суд РФ последовательно исходит из того, что установление формы вины, вида умысла и юридически значимых мотивов относится к компетенции председательствующего судьи, а не коллегии присяжных.
Присяжные устанавливают фактические обстоятельства: имело ли место деяние, совершил ли его подсудимый, доказано ли событие преступления. Но вопрос о том, действовал ли подсудимый с прямым или косвенным умыслом, руководствовался ли он корыстным мотивом или мотивом личной неприязни, судья разрешает самостоятельно на основе вердикта присяжных. Показательна в этом отношении позиция, сформулированная в кассационном определении Верховного Суда РФ по делу Антипова (№ 41-УД23-33СП-К4). Нижестоящая кассация указала, что намерение (цель) лишения жизни относится к фактическим обстоятельствам и входит в компетенцию присяжных. Однако Верховный Суд РФ не согласился с таким подходом, подчеркнув, что вывод о направленности умысла требует юридической оценки и не может быть переложен на присяжных.
Таким образом, даже в суде присяжных, где, казалось бы, «факт» отделён от «права», оценка субъективной стороны остаётся прерогативой профессионального судьи. Оценка субъективной стороны неизбежно связана с судейским усмотрением. Это обусловлено двумя факторами. Во-первых, уголовный закон использует оценочные понятия (например, «личная неприязнь», «корыстные побуждения», «иная личная заинтересованность»), содержание которых не раскрывается законодателем и устанавливается правоприменителем исходя из конкретного случая. Во-вторых, вывод о психическом отношении лица к деянию формируется на основе косвенных доказательств, совокупность которых всегда допускает неоднозначное истолкование. Однако судейское усмотрение не является произвольным. Оно ограничено несколькими рамками. Прежде всего, это требование мотивированности судебного акта: выводы суда о форме вины и мотиве должны быть обоснованы конкретными доказательствами, исследованными в судебном заседании.
Кроме того, суд обязан учитывать разъяснения Пленума Верховного Суда РФ. Так, при решении вопроса о направленности умысла суд должен исходить из совокупности всех обстоятельств содеянного, учитывая способ и орудие преступления, количество, характер и локализацию повреждений, поведение виновного до и после деяния. Нарушение этих требований влечёт отмену приговора. В судебной практике встречаются примеры, когда суд первой инстанции даёт оценку субъективной стороне, а вышестоящий суд признаёт её обоснованной. Так, по одному из дел суд, оценив способ совершения преступления — нанесение множественных ударов топором в область жизненно важных органов, — пришёл к выводу о прямом умысле на убийство и мотиве личной неприязни, и апелляционная инстанция согласилась с этой оценкой.
В другом случае суд признал отсутствие умысла на убийство, указав, что вывод о наличии умысла должен основываться на анализе отношения виновного к наступлению смерти, а не только на факте нанесения повреждений. Эти примеры показывают, что судейская оценка субъективной стороны не произвольна, а подчинена логике доказательственного анализа. Вместе с тем судейское усмотрение при оценке субъективной стороны имеет и обратную сторону. Исследователи отмечают, что нередко по делам о мошенничестве и иным экономическим преступлениям и следствие, и суд «забывают» об установлении субъективной стороны, ограничиваясь констатацией объективных признаков деяния. Это приводит к необоснованному вменению и нарушению принципа вины.
Судебная практика знает и случаи, когда в обвинении одновременно указываются взаимоисключающие мотивы, создающие неопределённость в доказывании, а суд не мотивирует свой выбор между ними. Подобные ошибки свидетельствуют не о том, что оценка субъективной стороны не должна быть прерогативой судьи, а о том, что эта прерогатива требует более строгой процессуальной регламентации и последовательной реализации. Отдельного внимания заслуживает проблема, с которой судья сталкивается при оценке мотива: в реальной психической деятельности лица редко присутствует единственное побуждение. Наряду с основным мотивом могут действовать дополнительные побуждения, имеющие юридическое значение.
Ошибка в квалификации в таких случаях возникает не потому, что судья «плохо усмотрел», а потому, что закон требует определить, какой из мотивов является доминирующим и образует субъективную сторону состава. Аналогичным образом обстоит дело с неконкретизированным умыслом, когда лицо предвидит наступление последствий в общем виде, но не представляет их точно. Разграничение таких ситуаций с косвенным умыслом или неосторожностью требует именно судейской правовой оценки, а не механического применения нормы. Это лишний раз подтверждает, что оценка субъективной стороны не сводится к установлению «голого факта» психического состояния.
Она предполагает применение уголовно-правовых категорий к доказанным обстоятельствам, а значит, по самой своей природе является прерогативой судьи как носителя правосудия. Оценка субъективной стороны преступления — умысла, мотива, цели — является прерогативой судьи в силу гносеологических и процессуальных причин. Психическое отношение лица к деянию не дано непосредственно; оно познаётся через доказательства и требует юридической квалификации, которая не может быть делегирована присяжным или иным участникам процесса.
Судейское усмотрение при такой оценке неизбежно, но оно не беспредельно: оно ограничено требованием мотивированности, разъяснениями Пленума Верховного Суда РФ и необходимостью анализа всей совокупности обстоятельств дела. Проблемы, существующие в правоприменительной практике — недостаточное выявление мотивов, неконкретизированный умысел, конкуренция побуждений, — не ставят под сомнение саму прерогативу судьи, а указывают на необходимость более последовательной реализации принципа вины. Только судья, действующий в условиях состязательного процесса и обязанный мотивировать свои выводы, способен дать субъективной стороне деяния ту правовую оценку, которая требуется уголовным законом. Мошенничество (ст. 159 УК РФ) представляет собой наиболее показательный пример того, насколько сложной и вместе с тем принципиально важной является судейская оценка субъективной стороны.
Если по делам о насильственных преступлениях вывод об умысле и мотиве в значительной степени опирается на объективные следы деяния (характер повреждений, орудия, способ), то при мошенничестве объективная сторона нередко внешне выглядит как обычная гражданско-правовая сделка. Именно поэтому разграничение преступления и правомерного хозяйственного риска целиком зависит от установления внутреннего отношения лица к своим действиям — того, что в доктрине и практике именуется направленностью умысла. Об этом – в следующей статье. С уважением Ю.М.Витовская.
